МИХАИЛ КОРЯКОВ. "ЖИВАЯ ИСТОРИЯ" 1921

 

СОПРОТИВЛЕНИЕ   ФЕНОМЕНАЛЬНОМУ   СУМАСШЕСТВИЮ

«Совершая Октябрьскую революцию, рабочий класс надеялся достичь своего раскрепощения. В результате же создалось еще большее порабощение личности человека. Власть полицейско-жандармского монархизма перешла в руки захватчиков-комму­нистов, которые трудящимся, вместо свободы, преподнесли еже­минутный страх попасть в застенок чрезвычайки, во много раз своими ужасами превзошедшей управление царского режима. Штыки, пули и грубый окрик опричников из чека, вот что пос­ле многолетней борьбы и страданий приобрел труженик Совет­ской России. Славный герб трудового государства — серп и мо­лот — коммунистическая власть на деле подменила штыком и решеткой ради сохранения спокойной, беспечальной жизни но­вой бюрократии, коммунистических комиссаров и чиновников».

Когда были написаны эти строки? Может показаться, что в наше время, когда слова «новый класс» слышны во всех разго­ворах о России второй половины XX века. Но нет, вы только что прочитали отрывок из статьи «За что мы боремся», напеча­танной 8 марта 1921 года в «Известиях временного революцион­ного комитета матросов, красноармейцев и рабочих г. Кронштад­та». То был момент разгара Кронштадтского восстания, начавше­гося 2 марта 1921 года и подавленного 16 дней спустя.

Как и многие события в пооктябрьской России, казенная официальная история искажает то, что в марте 1921 года про­изошло в Кронштадте. В Большой советской энциклопедии (вто­рого издания) есть две статьи под такими заглавиями: «Крон­штадтские восстания 1905 и 1906 годов» и «Кронштадтский мятеж 1921 года». Различение проведено в самой терминологии: восста­ния 1905 и 1906 годов и мятеж 1921 года .. . Если верить БСЭ, то «мятеж в Кронштадте» был «спровоцирован белогвардейцами, кадетами, меньшевиками и эсерами — агентами американо-ан­глийских империалистов». В действительности кронштадтских повстанцев никак нельзя обвинить ни в связях с белогвардей­цами, кадетами, меньшевиками и эсерами, ни, тем более, в связях с «американо-английскими империалистами». Достаточно привести такой факт: когда Виктор Чернов, глава партии эсеров и председатель Учредительного собрания, находившийся тогда в Ревеле (нынешнем Таллине) послал в Кронштадт радиограмму с предложением помощи, то председатель Временного револю­ционного комитета Петриченко отклонил это предложение.

Кронштадтское восстание никак нельзя считать «последней вспышкой гражданской войны», как утверждают официальные историки. Гражданская война закончилась в 1920 году, но вмес­те с тем усилилось сопротивление буйному утопизму, главкократизму, террору, выраставшее изнутри революции.

Курьезно, что в Советской исторической энциклопедии (т. 6, 1965 г.) статья о гражданской войне 1918—20 гг. носит такое за­главие: «Иностранная военная интервенция и гражданская вой­на в СССР 1918—20». Нетрудно понять, почему большевики пы­таются связать белую борьбу с иностранной интервенцией, — ко­нечно же, из желания опорочить белое дело. Но кто был зачи­нателем белого движения, организатором Белой армии? Генерал Михаил Васильевич Алексеев, сын сверхсрочнослужащего сол­дата, выходец из народа. В 1876 году, девятнадцатилетним юно­шей, он и сам начал военную службу, участвовал в русско-ту­рецкой войне, потом в русско-японской войне. Окончив академию Генерального штаба, он стал профессором военной истории. Ког­да началась первая мировая война, Алексеев был назначен на­чальником штаба Юго-Западного фронта, потом — главнокоман­дующим Северо-Западным фронтом, а в августе 1915 года — на­чальником штаба верховного главнокомандующего. После отре­чения царя от престола, ген. Алексеев был верховным главно­командующим до июня 1917 года. В воспоминаниях о. Георгия Шавельского, находившегося в царской ставке, читаем:

«Ген. Алексеев официально занял место начальника Штаба, а фактически вступил в Верховное командование в тяжелую для армии пору — ее отступления на всем фронте, при огромном истощении ее духовных сил и таком же недостатке и вооруже­ния, и снарядов. Положение армии было катастрофическим. Ря­дом энергичных и разумных мер ему, однако, удалось достичь того, что к концу августа 1915 года наступление противника бы­ло остановлено, а в одном месте наши войска имели даже боль­шой успех, захватив 20 000 пленных и много орудий».

М. В. Алексеев был русский патриот. И именно как верный сын своего народа он сразу же приступил к организации народ­ного сопротивления большевизму. 30 октября 1917 года, пять Дней спустя после Октябрьского переворота, он решил ехать из Петрограда на Дон. 2 ноября он был уже в Новочеркасске, где 15 ноября отдал приказ о формировании Добровольческой армии. В пятитомном труде «Очерки русской смуты» ген. А. И. Деникин пишет:

«Было трогательно видеть, как бывший Верховный главноко­мандующий, только что правивший миллионными армиями и распоряжавшийся миллиардным военным бюджетом, бегал те­перь, хлопотал и волновался, чтобы достать десяток кроватей, несколько пудов сахара и хоть какую-нибудь ничтожную сумму денег, чтобы приютить, накормить и одеть свою «армию»: гони­мых, бездомных людей, стекавшихся на Дон».

В начале декабря 1917 года в Новочеркасск прибыли бе­жавшие из Быховской тюрьмы (в г. Быхове, ныне Моги-левской области) генералы Корнилов, Деникин, Лукомский, Ро­мановский. 27 декабря 1917 года главкомом Добровольческой ар­мии стал Л. Г. Корнилов, начальником штаба — А. С. Лукомский, начальником 1-й дивизии — А. И. Деникин, тогда как М. В. Алексеев сохранил за собой верховное руководство армией в отношениях политическом, дипломатическом и финансовом. Таково было начало белой борьбы, продолжавшейся почти че­тыре года.

Тем временем белое движение развертывалось и на востоке России. Там против большевиков восстало Оренбургское казаче­ство. В Самаре возник «Комуч» — Комитет членов Учредитель­ного собрания. В сентябре 1918 года на «государственном сове­щании» в Уфе, в котором участвовали эсеры, кадеты и предста­вители других партий, было создано «Временное всероссийское правительство», больше известное под названием «Уфимской ди­ректории». 18 ноября 1918 года в Омске «верховным правителем» России был объявлен адмирал А. В. Колчак. На севере, а Архан­гельской области возникло белое правительство, возглавляв­шееся старым народником Н. В. Чайковским.

Таким образом, связывать белое дело и иностранную интервен­цию — это значит искажать историю пооктябрьской России. По словам военного историка ген. Н. Головина, «к началу русской революции русское рядовое офицерство, т. е. подавляющая мас­са офицеров, не носило ни сословного, ни классового характера»; «состав нашего младшего офицерства к концу войны был, в пол­ном смысле слова, всенародным». Белая армия, значит, была не сословной и не классовой армией. И, конечно же, прав профес­сор Г. В. Флоровский, когда говорит:

«Скажу открыто и прямо: белое дело родилось из беззаветного и бескорыстного патриотического порыва, оно росло и питалось чувствами чистыми и святыми. Именно, святыми: белая борьба не была ни политическою, ни классовою авантюрой, она не была гражданскою войной, — под белые знамена влекла не ка­кая-нибудь программа, а чисто нравственное задание — поло­жить конец преступному террору, надругательству и разврату. Это был именно протест совести. И в этом смысле знамена были, действительно, белые».

Невозбранно прислушаться и к такому участнику белой борь­бы, каким был ген. А. И. Деникин. Как-то раз, по случаю го­довщины «15-го ноября 1917 года», т. е. годовщины начала белой борьбы, он произнес речь, в которой сказал:

«Белое движение не создалось отдельными людьми. Оно воз­никло стихийно и непредотвратимо, как естественный протест против надвигающегося зла, против разрушения российской го­сударственности, против поругания всех духовных святынь, про­тив небывалого в истории порабощения человеческой личности. В течение трех с лишним лет Белые армии боролись с советской властью, мешая ее укреплению, препятствуя ее распростране­нию, поддерживая очаги брожения, вызывая волю к сопротив­лению. Эти годы борьбы наглядно показали всему миру, что не волею российских народов, а насилием воцарился большевизм. Белым движением был дан импульс к борьбе, и — явный или скрытый — он живет и будет жить за железной стеной, доколе не погибнет ненавистная и страшная власть».

Пора признать, что русский народ был бы аморфной массой, не заслуживающей уважения, если бы он не оказал никакого сопротивления «РСФСР» — «Редкому Случаю Феноменального Сумасшествия России», — помешательству на социальном уто­пизме и кровавом терроре. Год 1921-й был в особенности приме­чателен тем, что после разгрома белого движения начало расти сопротивление большевизму изнутри революции. В феврале 1921 года на многих петроградских заводах состоялись митинги: рабочие требовали свободно избранных советов. 24 февраля за­бастовали заводы — Трубочный, Лаферм, Патронный и Балтий­ский. На Васильевском острове состоялась рабочая демонстра­ция, в которой участвовало 2 500 человек. Демонстранты требо­вали гражданских свобод — свободы слова, свободы печати, сво­бодных перевыборов завкомов и советов.

В 1921 году начался массовый уход рабочих из партии. Этого не скрывала даже партийная печать. В «Правде» от 25 января 1921 года можно найти заметку, в которой рассказывается о партсобрании на одном из заводов Замоскворечья в Москве. На собрании разбиралось заявление рабочего Евстигнеева о выходе из партии. Вот что бесхитростным языком сказал на собрании Евстигнеев:

«Ухожу я твердо, вот что! Слова-то вы говорите хорошие, да что толку в них? Говорите, партия руководит и русской, и миро­вой революцией. Партия руководит, а мы разве в ней состоим? На бумаге только .. . Разве мы в курсе того, что партия решает? Нет. Знай голосуй, — твое дело маленькое. Вот я год в партии, а что толку? Раньше хоть газеты читал, а теперь из-за разных собраний, дежурств, субботников и всякого другого и на это вре­мени нет. Развился я за год, как в партии состою? Нисколько; только еще, пожалуй, тупее стал. Возьми самый больной вопрос — о профсоюзах. Где-то он долго, несколько лет обсуждался, а нам почему-то как снег на голову падает. И диву даешься, от­куда столько разногласий взялось? Ведь, даже, что ни на есть первые вожди, и те драться готовы. Разобрались вы в этом во­просе? Черта с два! ... Говорил на конференции Зиновьев, как мне сказывали, про безобразия комиссаров видных, а читали ли вы, чтобы хоть одного исключили из партии и суду предали? Нет. . . . Нечестный я человек, что ухожу? Предатель револю­ции? Неправда! Я в идею твердо верю и революции служить не перестану. Но только голосующей куклой в партии быть не же­лаю, и честно в этом признаюсь и отдаю билет. А вот вы, «чест­ные», что малые ребята — куклой, партийной книжкой забавля­етесь и думаете: вот-де, мол, мы настоящие члены партии! Да еще людей корить смеете. Э-эх вы!»

Вот такие евстигнеевы и демонстрировали в феврале 1921 года в Петрограде и Москве. Движение сопротивления охватило и деревню. На IV конгрессе Коминтерна Ленин сказал, что до 1921 года крестьянские восстания были «обычным явлением в деревне». В «Трудах Второго Всероссийского съезда советов на­родного хозяйства», состоявшегося в декабре 1918 года, можно найти речь С. А. Лозовского, который говорил, что эти восста­ния нельзя считать «кулацкими», поскольку они охватывают широкие массы крестьянства, борющегося за свое «самосохра­нение».

По официальным данным, только в одном 1918 году в двад­цати внутренних губерниях, т. е. только в Центральной России, было подавлено 245 крупных крестьянских восстаний. Насколь­ко известно, первое вооруженное столкновение крестьян с боль­шевиками произошло в марте  1918  года  в  Малоархангельском уезде Орловской губернии. Но самые крупные крестьянские вос­стания произошли в конце 1920- начале 1921 гг., т. е. уже после поражения Белых армий, что указывает на всенародный харак­тер гражданской войны, которую нельзя сводить только к борь­бе «белых и красных». Наиболее значительным, пожалуй, было восстание в Тамбовской губернии. Оно получило название «Ан­тоновского восстания» — по имени его руководителя Александ­ра Степановича Антонова. Это был социалист-революционер. До 1917 года, в течение десяти лет, он находился в ссылке, а после революции занимал пост начальника милиции в Кирсановском уезде. В селе Каменка Кирсановского уезда и началось в авгус­те 1920 года восстание, вскоре охватившее Тамбовский, Борисо­глебский, Моршанский и Козловский уезды. К январю 1921 года у Антонова было две армии, состоявшие из 21 полка и одной бригады, — всего до пятидесяти тысяч человек. В середине мар­та 1921 года Антонов начал стягивать свои войска к Тамбову и готовиться к штурму города. Но, конечно, у него не было того, чем располагали чекисты, — бронепоездов, авиаотрядов, числен­ного превосходства. Подавлением Антоновского восстания руко­водил Антонов-Овсеенко, впоследствии член коллегии НКВД.

Движение сопротивления «феноменальному сумасшествию» перекинулось в 1921 году и в Кронштадт, до того считавшийся «оплотом революции». 1 марта 1921 года в Кронштадте на Якор­ной площади состоялся митинг, на котором присутствовали 16 000 матросов, красноармейцев и рабочих. На митинге была принята резолюция:

«Ввиду того, что настоящие советы не выражают воли рабо­чих и крестьян, немедленно сделать перевыборы советов тайным голосованием, причем перед выборами провести свободную пред­варительную агитацию среди всех рабочих и крестьян. Мы тре­буем свободы слова и печати для рабочих и крестьян, анархистов и левых социалистических партий; свободы собраний, профес­сиональных союзов и крестьянских объединений; освободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, за­ключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями; выбрать комиссию для пересмотра дел заключенных в тюрьмах и в концентрационных лагерях; упразднить всякие политотделы,так как ни одна партия не может пользоваться привилегия­ми для пропаганды своих идей и получать средства для этих целей».

Тридцать кронштадтцев были направлены с этой резолюцией в Петроград. Там они были арестованы. Красноармейцы, рабочие и матросы Кронштадта тогда восстали против однопартий­ной диктатуры. 2 марта 1921 года власть в Кронштадте перешла в руки Временного революционного комитета. Комитет начал выпускать газету «Известия», в первом номере которой 3 марта 1921 года — было напечатано обращение «К населению крепости и города Кронштадта»:

«Наша страна переживает тяжелый момент. Голод, холод, хозяйственная разруха держат нас в железных тисках вот уже три года. Коммунистическая партия, правящая страной, оторва­лась от масс и оказалась не в силах вывести ее из состояния общей разрухи. С теми волнениями, которые в последнее время происходят в Петрограде и Москве и которые достаточно ясно указали на то, что партия потеряла доверие рабочих масс, она не считалась. Не считалась и с теми требованиями, которые предъявлялись рабочими. Она считает их происками контрре­волюции. Она глубоко ошибается. Эти волнения, эти требования — голос всего народа, всех трудящихся».

Даже из одного этого обращения видно, что кронштадтцы были связаны с Октябрьской революцией. Они были ее духов­ными детьми. В № 8 «Известия» напоминали: «Помните, что мы — ударники революции!» Тема преданной революции, изме­ны делу революции — постоянная тема всех обращений крон­штадтских повстанцев. В статье «За что мы боремся», отрывок из которой уже был приведен выше, дальше говорилось:

«Рабочих при помощи казенных профессиональных союзов прикрепили к станкам, сделав труд не радостью, а новым раб­ством. На протесты крестьян, выражающиеся в стихийных вос­станиях, и рабочих, вынужденных самой обстановкой жизни к забастовкам, они отвечают массовыми расстрелами и кровожад­ностью, которой им не занимать стать от царских генералов ... Все резче и резче вырисовывалось, а теперь стало очевидным, что РКП не является защитницей трудящихся, какой она себя выставляла, ей чужды интересы трудового народа, и, добрав­шись до власти, она боится лишь потерять ее, а потому дозво­лены все средства: клевета, насилие, обман, убийство, месть семьям восставших».

Нельзя не поразиться, что это писалось в 1921 году! Теперь, почти шестьдесят лет спустя после Октябрьского переворота, все это очевидно и всем понятно, но надо было обладать большим чутьем, глубоким народным инстинктом, чтобы понимать это в 1921 году.

1 марта 1921 года в Кронштадт приехал председатель ВЦИКа М. И. Калинин. Его встретили как полагается — с воинскими почестями, музыкой, знаменами. Был созван митинг, на который собралось 16 000 матросов, красноармейцев и жителей города. Калинин произнес речь, — она была встречена холодно. Но пос­ле Калинина выступил матрос линкора «Петропавловск», кото­рый под громкие аплодисменты огласил резолюцию, уже приве­денную нами выше.

Кронштадтцы держались 16 дней. Их восстание было подав­лено, но оно не прошло бесследно, — после него начался поворот от «феноменального сумасшествия» к новой экономической по­литике. В двадцатых годах в Москве, в издательстве «Москов­ский рабочий», вышла книжка «Кронштадтский мятеж», автор которой, известный партийный публицист Александр Слепков, высказывал следующую мысль:

«Была допущена ошибка, что с нэпом так долго медлили. Если бы нэп был объявлен на месяц раньше, то не было бы и Кронштадтского восстания».

На X съезде партии, в марте 1921 года, был решен вопрос о переходе к нэпу. Поворот от «феноменального сумасшествия» к нэпу, совершенный под грохот пушек кронштадтских матросов и пулеметов антоновских повстанцев, и является главным момен­том 1921 года. «Под этой властью, — скажет впоследствии Алек­сандр Солженицын, — только твердостью мы добываем себе про­стор, либо когда власть вынуждается; из доброй милости мы ни­когда еще не получили ничего».

Продолжение следует